Глава 1. Обитатели странного дома
Аника плохо помнила времена, когда ее мать была жива и тем более здорова. Красавица Роксан, при всех своих внешних достоинствах, обладала здоровьем хрупким, как лепесток розы, и нравом склочным, как суровая зимняя буря. Ее муж Никос души не чаял в своей молодой и прекрасной жене, выполняя абсолютно все капризы и прихоти знатной гречанки. Сам он был из небогатой семьи— его отец кое-как сводил концы с концами в рыбной лавке, да и отношения с сыновьями у него не ладились. Так что почти сразу после свадьбы новая маленькая семья перебралась из Пелопоннеса в Смирну.
Аника также не могла припомнить первые годы жизни в Османской империи; ей вспоминалось только засушливое, жаркое лето, когда ей было семь лет, и надрывный кашель матери с небольшого балкончика их виллы. Никос потратил немало денег на обустройство некогда почти заброшенного здания, но и это не удовлетворило нескончаемые ожидания Роксан; она горела балами и театрами, мечтала стать первой леди Смирны и носить самые роскошные наряды. К сожалению, у ее мужа не было таких средств, чтобы обеспечить достойную, по ее мнению, жизнь. Неизвестно, повлияло ли это на душевное и физическое состояние Роксан, но с каждым днем она увядала, как засохший цветок розы на кусте, о котором все забыли.
На похоронах Аника не плакала; маленькая восьмилетняя девочка не могла полноценно осознать, что ее матери, избалованной и инфантильной, но такой любящей и красивой, больше не было. Одна из тетушек, увидев ребенка, громко зарыдала, прижав надушенный платок к белому лицу— с худенького остроносого личика на нее смотрели те же огромные черные глаза, что были у ее почившей сестры. Ирис, старшая дочь в семье, просто тихо стояла в стороне, опустив серые глаза на землю. Девочка только недавно вернулась из Англии, где училась в пансионе, и понятия не имела, как больна была Роксан. Теперь перед ней стояла серьёзная задача— не дать сестре и отцу упасть духом окончательно.
В белой вилле на окраине Смирны была еще одна обитательница, тихая и незаметная, практически сливающаяся с цветом штукатурки на стенах из-за болезненно бледного цвета кожи. Ее звали Элин, и о ее происхождении предпочитали молчать. Она была дочерью Никоса, это знали все, однако никто ни разу не слышал, чтобы она звала Роксан матерью. Впрочем, Роксан и сама не уделяла много времени старшей дочери; она была незаконнорождённым ребёнком ее мужа, и женщина не видела никакого смысла любезничать с ней. Более того, еще в Греции соседи часто шептались, что Никос крутил роман с чужеземкой, немкой, и это вполне мог быть и ее ребёнок.
Аника мало общалась с сестрой. Маленькая девочка привыкла, что все внимание и любовь матери доставались ей, и старшая сестра всегда уходила куда-то на задний план. В картине мира Аники не было места еще одному ребёнку, с которым пришлось бы делить любимых родителей. После смерти Роксан, однако, Элин пыталась сблизиться с малышкой, пусть ее попытки и не увенчались особым успехом. Никос пытался помирить девочек, но хрупкая, больная Элин была была неинтересна живой и бойкой Анике, которая предпочитала лазанье по деревьям книжкам и шитью. Мужчина списывал все на возраст и тяжелую судьбу девочки, но вскоре он решит, что ему следовало больше заниматься обеими дочерьми. В этом ему помогал только один человек—садовник Махмуд, который был так стар, что кто-то уверял, будто он застал ещё славные времена Сулеймана Великолепного. Таково было немногочисленное население белой виллы.
***
Было так жарко и душно, что Аника весь день сидела в своей комнате, не высовывая даже носа в окно и тем более за дверь. Даже будучи крепкой и выносливой, за годы жизни на юге Османской империи тонкая натура гречанки не привыкла к изнуряющей жаре и палящему солнцу великого Востока. Был май, но казалось, что было жарче, чем в июле.
Оставив книжку, Аника несколько раз пробежалась по комнате кругом, чтобы размять затёкшие ноги. Едва подойдя к окну, она сразу же отошла, ибо даже стекло было раскалённым.
—Противная жара.—проворчала девушка. —И как только турки ее выдерживают? А мне даже не побегать по лесу теперь.
В дверь постучали, и Аника пошла открывать, чтобы хоть как-то отвлечься от нудной рутины чтения книг. На пороге возникла Элин, которая за прошедшие годы стала только бледнее и слабее. Признаться, Аника считала сводную сестру красивой; длинные черные волосы, обрамляющие фарфоровое личико, были много лучше пшеничных кудряшек самой Аники, которые она втайне мечтала перекрасить в более темный цвет.
—Папеньке нездоровится.—тонким звенящим голоском сообщила Элин.—Я подумала, ты можешь его утешить.
—А что с ним? Опять над портретом Роксан рыдает? —беззлобно съязвила рыжеволосая.
В силу того, что она постепенно забывала даже самые значительные вещи о матери, она страшилась называть ее так, так что использовала ее имя. Аника почти совсем не помнила Роксан, но ей было так тоскливо от того, что эта женщина так и не смогла стать ей настоящей матерью.
—Нет, над газетой.—наивно объяснила девушка.—Вероятно, прочитал что-то плохое. Ты же знаешь его, такой чувствительный, и сердце слабое…
—А у нас в семье есть хоть кто-то здоровый?— с сомнением уточнила Аника. —Даже у Ирис вечные мигрени.
—Это от жары.—сочувственно вздохнула брюнетка. —Сама не понимаю, почему папенька все еще отсюда не уехал.
—Потому что тут нравилось ей.— отрезала младшая, снова побоявшись назвать мать. —Воспоминания и все дела. Это так жалко, но я могу его понять. Только вот Ирис постоянно мучается. Да и тебе несладко, я же знаю.
—Ради папеньки я готова потерпеть.—Элин смиренно сложила руки на переднике, словно выражая свою искреннюю покорность.
Фыркнув, Аника натянула на босые ноги тапочки из войлока и с легкостью своих шестнадцати лет побежала вниз по лестнице, на первый этаж, где располагался кабинет Никоса. Это было место, которое все три девушки старательно избегали, словно оно могло затащить их в пучину отчаяния. На каждой стене висели портреты Роксан, шторы всегда были плотно задернуты, а на письменном столе лежала груда бумаг, с которой мужчина никогда не успевал разобраться. Собрав волю в кулак, Аника постучала в тяжелую дубовую дверь. Несколько секунд стояла тишина, а потом хриплый мужской голос ответил: «Войдите».
Девочка робко просочилась в кабинет, даже не открывая дверь шире необходимого. Как обычно, внутри было темно и еще более душно, чем во всем доме, а на столе едва колыхалась догорающая свеча. Сам Никос сидел в кресле, уронив голову на руки.
—Что случилось, папенька? Сестрица сказала, вам нехорошо.—голос Аники слегка дрожал, как и ее колени, пока она ковыляла к отцу.
Никос не ответил— просто молча протянул ей газету. Взяв ее загорелой рукой, девочка наскоро пробежалась глазами по тексту, и ее ноги подкосились.
—Сегодня… 15 мая 1919… Греческие войска высадились в Измире (Смирне)… Началась оккупация…—промямлила она. —Папенька, что это значит? Началась война?
—Да, милая.— устало подтвердил Никос, потирая морщинистый лоб.—Греция объявила войну Османской империи, их войска уже захватывают Анатолию, а мы попали под первый удар. Мы не в безопасности; их первой целью оказались греки, переехавшие в Турцию. Они считают нас предателями родины, а сами турки нас теперь ненавидят и опасаются.
—Так давайте уедем, папенька!— взмолилась Аника.—Еще не поздно! Не поздно же, да?…
—Выезд из города перекрыт, а пристань занята греческим флотом.—вздохнул мужчина.—Мы уже никуда не уедем. Запомни одно, солнышко. Мы не греки больше. Мы должны быть на стороне турков, и здесь, в Измире, наш дом.
—Измире?…— эхом переспросила ошарашенная девочка.
—Да. Так этот город зовется по-турецки. Прошу тебя, Ани, будь терпеливой, и мы справимся. Будет трудно, но мы не можем предать это место.
—Потому что мама его любила?— горько и слишком резко спросила она, совершенно не замечая, как наконец назвала Роксан матерью.
Лицо Никоса помрачнело, и он откинулся на спинку кресла, ничего не ответив дочери. Он понимал, что вел себя эгоистично и подвергал опасности, должно быть, всю свою маленькую семью, но какое-то чувство долга внутри не позволяло ему просто уехать. В конце концов, Роксан ведь была частично турчанкой, у нее даже армянские корни были. А из-за геноцида армян в последние годы было бы нечестно просто уехать— так считал мужчина, тайком оправдывая свою нерешительность памятью о жене.
Аника, поняв, что отец не желает продолжать разговор, молча вышла из комнаты. Всякий раз, когда она хотела понять и простить отца, он умудрялся вновь разочаровать ее гордое сердечко. Ей всегда казалось, что мужчины были слабыми и безответственными, но отец был просто вишенкой на торте ее матриархальных взглядов. Ну почему он живет лишь прошлым? Почему не видит, как им плохо? Ответ на этот вопрос пришел сам собой—посмотрел укоризненным взглядом темно-синих глаз с портрета на стене. Аника горько усмехнулась себе под нос. Так уж вышло, что Никос любил воспоминания о покойное жене больше, чем своих дочерей.
Глава 2. Личный выбор, который стал предательством
Так прошёл месяц, полный страха и неизвестности. Аника боялась говорить о войне, словно это могло приблизить неизбежное поражение. Глубоко в душе девочка знала, что у ослабленной Первой Мировой войной Турции было очень мало шансов. Она не чувствовала себя турчанкой, но все же верность новой родине была дороже коротких обрывочных воспоминаний о родном полуострове в Греции.
А между тем ситуация на фронте была совсем плачевная для империи. Греческие войска уже заняли города на полуострове Карабурун к западу от Измира (Урла, Чешме, Сеферихисар и Карабурун). Чуть позднее они захватили Сёке, город в стратегически важном месте, Менемен и Торбалы, Сельчук, Байындыр, Фочу и несколько других городов. В конце мая Аристидис Стергиадис, верховный комиссар Греции в Измире, отдал указ об оккупации Айдына, Манисы и Тургутлу.
Семейство переселенцев за этот период стала главным объектом обсуждений среди коренных горожан. Несмотря на верность Никоса его новой стране, многие уверенно считали, что он настоящий предатель в этой истории. Отношение к его семье было соответствующим— больше всего ненавидели Элин, в которой текла «порочная кровь», ведь она была рождена вне брака. Это вызывало такое ужасное негодование у Аники, что сестрам приходилось постоянно сдерживать ее, чтобы разъярённая девочка не приложилась кулаком об лицо какого-нибудь особо наглого соседа. Дочерям «предателя» пришлось перестать ходить в школу, ведь там даже учителя смотрели на них косо, не говоря уже о бесконечных насмешках и издевках одноклассников. После того, как Элин пришла домой с обожжённой рукой и синяком на бледной щеке, Никос срочно забрал девочек из учебного заведения, собираясь обучать их на дому. Однако времени на это у него никак не находилось, да и Аника, на его взгляд, становилась все более неуправляемой. Девочка-подросток, отягощенная трагедиями в семье, редко слушалась отца, ссорилась с сёстрами и сбегала из дома, несмотря на опасности. Она страшилась мысли о взрослении и боялась, что отец выдаст ее замуж в скором времени. Подумав и помучившись, Никос всё-таки принял тяжелое решение— взять в дом гувернантку. Средства позволяли, да и обзавестись соратником в такие смутные времена было прекрасным решением. Выбор пал на турчанку из благородной, но обедневшей семьи, и она сразу же завоевала любовь всех членов семьи. Пинар было всего тридцать лет, но она была умнее многих старых мудрецов, говорила на восьми языках и умела находить подход ко всем людям. Даже упрямая Аника невольно растаяла, когда Пинар призналась, что тоже никогда не хотела замуж. Договор был скреплен печатью и рукопожатием, и на белой вилле появился еще один житель.
***
В это время у Ирис появился первый настоящий секрет. До этого девушка была так наивна и скромна, что все ее секреты быстро становились достоянием семьи, но в этот раз она понимала, что такое рассказывать нельзя. У ее секрета было имя— Теодор.
Они встретились в первую неделю оккупации. Мужчина— а он был уже действительно мужчиной, с его широкими плечами и мужественными чертами лица— приходился троюродным племянником командиру греческой армии, но сам он был более чем на половину англичанином и всю жизнь провел в Лондоне. Ирис не смогла устоять перед горящими черными глазами и высоким интеллектом, да и Теодору приглянулась милая белокурая девушка, которая была много умнее, чем казалась. Однако Тео мало думал о ее знаниях; в основном молодые люди развлекались на балах, кружась в вальсе, или гуляли по городу, заходя в модные бутики. И если сержанта это полностью устраивало, то Ирис уже грезила мечтами о белом свадебном платье и совместной жизни где-нибудь в английской провинции, далеко от этой войны и геноцида.
***
Бальная зала освещалась по меньшей мере тысячью свечами, подвешенными под потолком, а начищенный паркет, покрытый позолотой, казался Ирис совершенно золотым. Она никогда раньше не видела такой роскоши, и невольно ей хотелось соответствовать, слиться с этой роскошью. Пышное голубое платье с вырезом до плеч оттеняло белокурые волосы и серые глаза девушки, а лента вместо пояса подчёркивала стройность фигуры. Она казалась прекрасным видением, изящным ангелом, спустившимся с небес и попавшим в центр праздных развлечений. Теодор вёл свою леди под руку, и его черный фрак делал его еще более широкоплечим и высоким внешне, так что юная девушка на его фоне казалась совсем хрупкой.
Командир Андреас, завидев племянника с местной девушкой, сначала схватился за сердце, но потом смягчился, подметив изысканные манеры его спутницы.
—Очень рада видеть вас, командир. Теодор много о вас рассказывал.—поприветствовала на французском Ирис, опускаясь в реверансе. —Меня зовут Ирис, я дочь господина Никоса.
—Рад встрече, мисс.—Андреас пожал кончики ее пальцев, затянутые в белую перчатку.—Не знал я, Теодор, что ты решишь найти себе спутницу на бал. Обычно ты с одной девушкой и на час не задерживаешься.—он ехидно посмеялся, словно проверяя новую знакомую на прочность.
Ирис вспыхнула от негодования, опуская серые глаза. Она знала о похождениях ее ухажера, но слышать об этом так открыто было очень неприятно, словно она и сама была всего лишь игрушкой для молодого сержанта. В свои восемнадцать она твердо поняла три вещи: перчатки и сумочка должны подходить под цвет платья и глаз, слуги обязаны ей подчиняться, и никто не смеет ей дерзить. Но в этот раз, сцепив зубы, она лишь вежливо присела в ещё одном реверансе. Заиграла музыка, и пары, включая Ирис и Теодора, закружились по зале, окружённые сверканием драгоценных камней и золота.
***
Аника сидела в своей комнате, напряжённо вслушиваясь в громкие голоса, доносящиеся из гостиной. Ирис вернулась домой только в два часа ночи, и вот уже пробило три, а Пинар ханым все не могла успокоиться, ругая воспитанницу на чем свет стоит. Как поняла Аника, ее старшая сестра уже какое-то время сбегала к английскому солдату, и это вывело принципиальную гувернантку из себя. Младшая из девочек тайно осуждала сестру— ну кто захочет рисковать собой ради какой-то романтики?
Ирис умоляла женщину ничего не рассказывать отцу, и та неохотно согласилась, поставив условие, что девушка не будет покидать дом без ее разрешения. Ссора происходила при бедной Элин, которая была в ужасе уже от повышенного тона обычно доброй Пинар, так что она сразу слегла с головной болью и лихорадкой, сотрясающей ее худую фигурку. Анике стало так жаль сводную сестру, что она собственноручно принесла ей горячего чая с мёдом и даже помыла ледяные ступни теплой губкой. Оставшись безмерно благодарной, Элин подарила ей одну из своих самодельных кукол, которых она шила ещё с ранних лет.
А за глаза сестры окрестили Ирис предательницей отца.
Глава 3. Встречают по одежке
Аника так много слышала от старшей сестры об этом загадочном Теодоре, что уже сама могла написать его полную биографию. Сержанту было двадцать шесть лет, он учился в самых престижных школах Англии и ушел в армию, чтобы не поступать в университет, но самостоятельно изучал точные науки и языки, зачитывался европейскими поэтами и мечтал о демократии в стране. А ещё он называл Измир пренебрежительно «Смирной» и «Новой Грецией», носил маленький английский флаг за пазухой и любил вставлять в разговор английские фразы. Аника прозвала его «лимонником» — за то, что британские моряки в прежние времена брали в поход большие запасы лайма как средство профилактики цинги. Это было общеизвестное прозвище англичан, однако Аника об этом не знала, но была достаточно находчива, чтобы догадаться самостоятельно.
В это время военная ситуация становилась все более напряжённой. Был сентябрь, такой жаркий и душный, что Ирис почти каждый день ходила с мокрым полотенцем вокруг головы, а Элин не покидала прохладную террасу. Были и хорошие новости—британские войска эвакуировались из Эскишехира, а затем из Кютахьи, Мерзифона и Самсуна. По словам Ирис, это вызвало огромное негодование Теодора, но Анике, впрочем, было все равно на его мнение. Уже заведомо она осуждала каждое высказывание этого мужчины, и вот у нее появилась возможность наконец встретить его в реальной жизни.
Поздно вечером, когда Элин и Никос уже были в своих спальнях, внимание Аники привлекло хихиканье и голоса в главном коридоре. Выскользнув из комнаты и накинув платок поверх ночной сорочки, девочка спустилась вниз. Она выскочила из-за угла ровно в тот момент, когда Ирис положила руку на плечо Теодора, и та сразу же ее отвернула, залившись краской.
—Сестра, ты почему еще не спишь?—смущенно пробормотала она.—Иди в кровать, поздно уже!
—А ты мной не командуй!—возмутилась Аника, скрестив тоненькие руки на груди.—Сама бы шла спать, а то того и гляди, обнаружишь себя в чьих-то объятиях…
—Цыц, несмышлёныш!—возмутилась Ирис, ещё гуще краснея.
До этого молчавший Теодор усмехнулся, слегка опуская голову, чтобы скрыть свое веселье, и черные пряди упали на высокий лоб.
—Нет нужды так злиться на свою сестру, маленькая мисс.—подметил он с приятным, но резким английским акцентом.—Меня, кстати, зовут Теодор Росс.
—Мне неинтересно ваше имя.—сухо отрезала Аника.—Сестра, пошли в комнаты! И дверь запри!
Признаться, Тео оказался совсем не таким, каким она ожидала его увидеть. Девочка представляла себе нахального подростка-переростка с закрученными кверху усиками и в шляпе-котелке, но он оказался приятным, довольно зрелым и взрослым мужчиной с короткой бородой, пронзительными черными глазами и аккуратно уложенными волосами. Он говорил размеренно и невозмутимо и держал себя с достоинством, так что Аника даже и не знала, с чего начать конфликт. Не найдя достойной причины, девочка фыркнула и схватила сестру за локоть, уводя ее на второй этаж.
***
Не только у свободолюбивых младших девочек была интересная жизнь. Элин, доселе тихо сидящая в своем уголке, расцветала, превращаясь в прекрасную молодую девушку, и это не могли не замечать окружающие. Так и Джан, соседский юноша, уже несколько месяцев был безнадёжно влюблен в недоступную красавицу. Может, кто-то и сказал бы, что снежно-белая кожа и болезненный вид Элин были непривлекательны, но для молодого фермера она была олицетворением прекрасного. Работящий сирота был готов бросить весь свой жалкий мир к ногам больной девушки, но втайне боялся, что она вообще не интересуется такими житейскими вещами, как любовь и брак. Однажды Джан бей предпринял попытку попросить ее руки у Никоса, но тот лишь покрутил пальцем у виска, напомнив, что девушка мало того, что очень молода, но еще и слаба для того, чтобы покидать отчий дом. Действительно, Элин было всего девятнадцать, но выглядела она ещё младше из-за худобы и наивного взора темных глаз. Чем она болела, Джан не знал, но подозревал, судя по ее порой нездорово пылающим щекам и надрывному кашлю, что это была чахотка.
Утром, пока палящее солнце еще не до конца взошло над горизонтом, Элин вышла в сад, чтобы полить свои любимые цветы. Воспользовавшись моментом, Джан перемахнул через забор и в одну секунду оказался рядом с девушкой. На ней было легкое салатовое платье и соломенная шляпка с широкими полями, и она словно тонула в ее наряде, будучи слишком тоненькой для таких массивных вещей.
—Салам алейкум.—с деланной небрежностью поприветствовал он соседку.—Что ты делаешь?
—Могу спросить то же самое у тебя.—скрывая слегка саркастичную улыбку ответила Элин, аккуратно поливая цветы.—Ты только что вторгся на нашу территорию, если ты не заметил.
—Правда?— театрально удивился юноша.—Просто ты так притягательна, что меня сюда принесли мои собственные ноги.
—Очень смешно.—закатила глаза девушка, и он заметил, что под ее прекрасными очами были синяки недосыпа и усталости.—Если ты закончил, можешь уходить.
—Так жестоко прогоняешь меня?—Джан положил ладонь на сердце.—Я ранен, ханым, поистине ранен. Что ж, придется мне удалиться, чтобы не раздражать твой прелестный взор.
Когда он покинул участок, Элин склонилась над цветами, хихикая. Джан никогда не раздражал ее, наоборот— девушка находила его очень милым. Но, конечно, она бы такого не сказала.
Глава 4. Луна и солнце
Аника всегда обладала вспыльчивым нравом, но рядом с Теодором она буквально превращалась в кипящий от гнева чайник, как о ней говорила Ирис. Старшую девушку забавляла ярость ее сестры всякий раз, как та пересекалась с Тео. А влюбленность самой Ирис постепенно превращалась в любовь.
Аника редко виделась с Теодором наедине, иначе бы она уже отправила его обратно в Англию, только уже в гробу. Несмотря на постоянные стычки, у них все же находились общие темы для разговора. Они могли вполне цивилизованно обсуждать путешествия, а потом мужчина отпускал какую-нибудь тонко завуалированную шутку, и Аника взрывалась, как маленький вулкан. Как и Ирис, Теодор втайне посмеивался над вспыльчивостью девочки, но все же он никогда не перегибал. Он был человеком серьёзным и в глубине души добрым, но что-то в этой суетливой, непослушной юной девушке интриговало его, заставляя вести себя порой не самым тактичным образом. Ирис никогда не выходила из себя, сохраняя облик интеллигентной, воспитанной девушки, а вот ее младшая сестра была полной противоположностью. В ней Теодор невольно видел себя в юности. Он прекрасно знал, что через несколько лет шарм его молодости пропадет, и никому не будет интересен мрачноватый, слишком неотесанный мужчина, и даже беззаветно влюбленная Ирис в случае брака бы быстро устала от взрослого мужа. Теодор и сам не знал, любил ли он Ирис— он никогда не испытывал глубоких чувств к девушкам, за которыми ухаживал. В глубине души он даже чувствовал некую вину за то, что стал первой любовью такой юной, чистой девицы, которая раньше и не танцевала даже ни с кем.
Но вернемся к Анике. Она, напротив, не находила Теодора интересным, пусть иногда у них и случались словесные баталии. В один из таких случаев, сразу после ее семнадцатого дня рождения, Аника была уже вне себя после последних новостей. Французские войска заняли Мараш и заменили британские войска, дислоцированные в городе, несмотря на протесты местных жителей. Это означало ужесточение оккупации, и Измир тоже не был в безопасности. И именно в такой эмоциональный момент, когда Аника держала в дрожащих руках газету, чья-то широкая ладонь опустилась ей на плечо. Дернувшись, девочка резко обернулась.
—Опять ты.—прошипела она.—Ну что, радуешься, что ваши войска нас мучают? Знаешь хоть, что делают с такими как я, греками, живущими в Турции?
—Слышал.—Теодор нахмурился.—Но ты же все еще не пострадала, как и твоя семья.
—Думаешь, мне от этого легче? Конечно, не все оккупанты такие ужасные и жестокие. Но ты никогда не знаешь, кто окажется паршивой овцой.—скривилась Аника.—Например, ты сам.
—Ты меня настолько ненавидишь?—удивился мужчина.
До этого момента он думал, что их соперничество не выходила за рамки стычек и ссор, но теперь в черных глазах девушки он увидел такую глубокую ненависть, что невольно оскорбился. Он тоже не был от нее в восторге, но враждовать с ребенком? Это было ниже его достоинства.
—Ненавижу, да.—фыркнула упрямая Аника, вздернув подбородок.—А ты что думал? Ты меня бесишь!
—И я не могу тебя винить.—съязвил Теодор.—Разве могут солнце и луна светить на одном небе, разве могут два цветка в одном горшке мирно сосуществовать?
—Опять ты со своей дурацкой философией!—воскликнула девушка, вскинув руки к небу.—Чтоб ты знал, девушкам это вообще не нравится! И Ирис наверняка считает тебя круглым дураком!
—Девушкам нравлюсь я.—уверенно хмыкнул Тео.—Будь ты постарше, ты бы это поняла.
—О, да неужели?— вздернула брови рассерженная Аника.—Меня не интересуют мужчины, особенно такие, как ты. Жизнь слишком интересна и без того сложна, чтобы ухудшать ее романтикой.
—А Ирис так не считает.—злорадно улыбнулся мужчина.—Вы такие разные, знаешь. За ней уже очередь из женихов стоит, а ты все бегаешь в детских юбках и говоришь о независимости.
—Потому что я не хочу замуж!—взорвалась девочка.—Да почему ты не можешь просто оставить меня в покое?!
—Оставить тебя в покое?—огрызнулся в ответ мужчина.—Хорошо, маленькая мисс, будь по-твоему. Чтобы ты знала, я тебя тоже ненавижу.
—Прекрасно.—дерзко фыркнула она.
—Отлично.—холодно согласился Теодор, отворачиваясь и стремительно уходя прочь от его юной собеседницы.
Аника осталась стоять одна на мостовой, разозленная и потерянная, и в душе у нее была пустота. Она добилась того, чего хотела— прогнала врага от себя. Почему же не было удовлетворения, почему было так больно?
***
Теодор нервно расхаживал по своей спальне, не находя умиротворения ни в книгах, ни в игре на фортепиано, одиноко стоящему в углу. Даже портреты английских королей, казалось, с осуждением смотрели на молодого сержанта, запутавшегося в своем сердце. Ему нравилась Ирис, никаких сомнений на этот счет у него не было, но почему-то огонь в его душе распаляла именно эта некрасивая, остроносая девчонка с дерзким языком и пытливым умом. Теодор никогда не считал Анику красивой, но в ней было что-то, чего не было даже в изящной красавице Ирис. Худенькое личико с живыми черными глазами, по-детски тонкая фигурка, светло-рыжие, вечно спутанные волосы, распущенные по узким плечикам… Теодор закрыл глаза, спиной падая на кровать под бархатным балдахином. Аника не мечтала о богатстве или жизни заграницей— ему было ничего ей предложить. Редко можно было встретить девушку с такими прогрессивными взглядами на мир, особенно в Турции, но Аника была… особенной. Теодор сам усмехнулся своим банальным мыслям. Конечно, не такая как все, вот она и зацепила его. Нет, надо забыть о ней. Она никогда не будет его любить так, как Ирис. Да и была ли у него в сердце вообще любовь? Он хотел верить, что нет, но чувства, которая в нем пробудила Аника, не были простым влечением или восхищением.
***
В это же время Аника в своей комнате усиленно пыталась что-то нарисовать в альбоме, но всякий раз из-под ее карандаша выходил только один носатый профиль, слишком хорошо въевшийся в память. На фоне Ирис что-то щебетала о своей любви, заплетая светлые волосы перед зеркалом, и Анике хотелось сломать карандаш, с силой вдавив его в бумагу, словно это могло избавить девичье сердце от жгучей ревности. Можно подумать, почти взрослому мужчине будет интересна девочка-подросток! То ли дело Ирис; ей пару месяцев назад исполнилось девятнадцать, и она уже делала высокие причёски и носила кринолины. Никос закрывал на это глаза, опасаясь, что вскоре у его средней дочери появится целая очередь из ухажеров, и ему придётся выдать ее замуж. Ирис была до ужаса похожа на покойную мать, и Никос боялся, что ее может сразить та же болезнь. Мало того, что Элин становилось все хуже, так он еще и рисковал потерять вторую дочь из-за слабого здоровья! Ирис казалась вполне здоровой, но в моменты, когда она лежала с мигренью на кровати, завернутая в теплые одеяла, отцовское сердце сжималось в страхе.
—Сестра, ты меня вообще слушаешь?—недовольно прикрикнула Ирис.—Я говорю, что на бал пойду!
—Опять?—устало ляпнула Аника, стирая глаз портрета.
—Не опять, а снова.—фыркнула блондинка, втыкая волосы шпильку с бриллиантами.—Я уверена, что скоро Тео сделает мне предложение! Он все чаще знакомит меня со своими друзьями, даже предлагал поехать с ним и его кузенами в путешествие по Европе, но вот папенька не отпустил. Ничего, замуж отпустит.
Красавица посмеялась, продолжая возиться с причёской, а Аника крепко стиснула зубы. Противный Теодор не шел у нее из головы, и, пусть она и презирала его взгляды на мир, что-то в нем было такое… что заставляло юное сердечко биться быстрее. И за это Аника ненавидела саму себя.
Глава 5. Не так, как в романах
Тем вечером Теодор пригласил Ирис в театр. Девушка нарочно пришла много раньше, чтобы состроить из себя обиженную даму, которой пришлось долго ждать ее спутника. Она то и дело доставала зеркальце из кармана и припудривала носик, тренируя надутое выражение личика перед зеркалом. За углом здания было темно и безлюдно, и Ирис стало немного некомфортно. Казалось, что кто-то смотрит ей прямо в затылок, но она оттолкнула эти мысли, продолжая красоваться перед зеркалом. И тут прямо за собой в отражении она увидела высокую фигуру в черном. Первой мыслью было—показалось, но у нее не было шанса придумать вторую. Кто-то налетел на нее со спины и, крепко зажимая рот черной перчаткой, потащил прочь, вглубь мрачной улицы, где никто не мог услышать отчаянные крики девушки.
***
Ходить по улицам оккупационного города было опасно, особенно в одиночку, но Аника твердо намеревалась сломать этот шаблон. К тому же у нее появилась новая мечта— показать свои работы миру. Собрав все холсты с рисунками в кучу, она запихала их в сумку и направилась в местную картинную галерею, куда принимали работы учеников художественных школ. Но дойти спокойно у нее не получилось.
Уже на половине пути, когда Аника думала, что опасности нет, ее со всей силы толкнули в спину, и она упала лицом на асфальт, роняя свою ценную ношу.
—Женщинам запрещено ходить в этой части города.—раздался ехидный голос над ней.
Выплюнув кровь изо рта, Аника с яростью воззрилась на мужчину в синей форме, стоящего в уверенной позе и упершего руки в бока. Девочка вскочила на ноги, стараясь игнорировать острую боль в носу и разбитые губы.
—И почему это?— холодно процедила она.
—Тут расположены типографии, театры, кино, библиотеки…—перечислил солдат, не сводя с нее пронизывающего взгляда.—Женщинам тут делать нечего. Иди домой, на кухню, и не пытайся нарушать правила, а то в следующий раз сильнее ударю, зубов не соберешь!
—Да как вы смеете?!—сквозь слезы воскликнула Аника, наклоняясь, чтобы собрать рассыпавшиеся по земле картины.—Я ведь… Я же…
Солдат вытянул руку и одним резким движением выбил вещи из ее рук.
—Уходи немедленно.—ледяным тоном приказал мужчина.—Твои бумажки тебе войну не выиграют. Подчиняйся нам!
—Да я тоже гречанка!— возмутилась девочка.
—Нет, ты всего лишь предательница, продавшаяся врагам.—скривился он.—Давай, убирайся, девчонка.
Аника упрямо присела на корточки, снова хватаясь за рисунки. Ноющая боль была позабыта, ибо мысли, роившиеся в рыжей голове, были гораздо более болезненными и несправедливыми, чем простой удар. Прежде чем солдат успел снова замахнуться, чтобы окончательно сломать оскорбленную душу девочки, его остановил громкий оклик.
—Эй! Оставь девчонку в покое.
Теодор размашистыми шагами подошел к месту происшествия и одним резким движением поднял Анику с земли, схватив ее за локоть.
—Пусти!— завизжала она, но он одним взглядом заставил ее замолчать, прикусив язык, с которого норовили сорваться тысячи нелестных слов.
—Солдат, уходи.—скомандовал Теодор.—Иначе об этом узнает командир. Все ясно?
Едва они оказались одни, как сержант отпустил вырывающуюся девочку и с яростным взглядом повернулся к ней.
—Ты чем думала, маленькая мисс? Ты правила знаешь?— рявкнул он.
—А ты?— всхлипнула Аника.—Разве вам можно помогать врагам, сэр?
Теодор фыркнул, раздраженно улыбаясь, и на секунду отвернулся, пытаясь взять себя в руки. Эта рыжая ведьма уже порядком надоела ему своей дерзостью и непокорностью, да и со вчерашней ночи он пытался узнать, почему Ирис не пришла на встречу, но все же в данный момент его беспокойство за побитую девочку взяло верх над гордостью.
—Сильно он тебя?— сочувственно осведомился мужчина, заскорузлым пальцем касаясь нежной кожи на щеке Аники.
Она дернулась, затравленно глядя на знакомого. Девушка чувствовала себя на краю пропасти, где один неверный шаг мог привести ее либо к сокрушительному провалу, либо к чему-то неизведанно прекрасному.
—Не твое дело.—буркнула Аника.—Иди куда шел!
—Знаешь, я бы так и сделал, только вот я устал убегать.—парировал Теодор, резко забывший все свои убеждения и опасения. Мир сузился до рыжеволосой худой девчонки перед ним, и он не мог еще раз переступить через свои чувства, которые становилось совершенно невозможно игнорировать. —Скажи мне, маленькая мисс, ты меня боишься?
—Боюсь? Тебя?— язвительно хихикнула Аника.—Да никогда. А что, тебя это расстраивает?
—Напротив. —мужчина усмехнулся, вновь положив загрубелую ладонь ей на щеку. —Знаешь, я бы с ума сошел, если бы ты меня боялась. Ты и так сплошная загадка, а я…— он снова усмехнулся, почесав затылок.—Что уж поделать, я люблю загадки.
И с этими словами он резко наклонился вперед и поцеловал ее. Аника была в таком шоке, что сначала просто замерла, как каменное изваяние. Она читала в романах, что поцелуи были чем-то запретным и восхитительным, но она никогда не думала, что во время поцелуя у тебя еще и сердце колотится чуть ли не в горле, а колени подкашиваются то ли от страха, то ли от неожиданности. Наверное, ей стоило его оттолкнуть, но руки внезапно сделались такими слабыми, что повисли по бокам, скованные очарованием момента. Это был первый поцелуй в жизни Аники, и, что уж поделать, он произошел в таких прозаичных и напряжённых обстоятельствах.
Стоило Теодору отстраниться, как его по лицу ударила маленькая, но чрезвычайно сильная ладонь. Аника напоминала красный помидор, но в ее глазах горела решительная ненависть.
—Да как ты посмел?!— вскричала она.—Больше никогда так не делай!
Наскоро собрав все рисунки в кожаную сумку, она закинула ее на плечо и без оглядки бросилась бежать в сторону родной виллы на окраине города, словно там воспоминания не могли ее настигнуть. Теодор ошарашено ощупал горящую щеку, а затем внезапно широко улыбнулся.
—Я люблю тебя, маленькая мисс.—прошептал он.
Глава 6. Трагедия семьи Никоса
Ирис объявили пропавшей только спустя сутки. Никос наконец-то сообразил, что его средняя дочь совсем не сбежала, а попала в кошмарную ловушку, обманутая иллюзией безопасности, которую ей подарили отношения с Теодором. Сам молодой мужчина винил себя в этой беде, положив все силы на поиски девушки.
На белой вилле все ходили молча, опустив голову, словно уже нося безмолвный траур по юной госпоже. Аника отказывалась верить, что с ее сестрой приключилось что-то действительно ужасное, и постоянно бегала к Тео, спрашивая, не нашлась ли Ирис. Ей хотелось думать, что девушка просто сбежала, но даже сержант не знал, куда бы она могла пойти. Бедная Элин и вовсе не находила себе места, кашляя все сильнее, буквально увядая на глазах, как хрупкий восточный цветок. Джан часто навещал их семью, а за последние пару дней и вовсе чуть ли не поселился в комнате больной подруги. Он приносил ей сладости, читал вслух и наливал лекарство, когда девушке становилось совсем плохо. Миновал ее двадцатый день рождения, который она встретила в страхе потерять сестру.
Ирис нашлась только через три дня. Один из греческих солдат, которых нанял Теодор, привел ее домой, и счастью семьи не было предела. Аника целовала и обнимала сестру, обливаясь слезами, и даже слабая Элин смогла спуститься на первый этаж, чтобы увидеть вернувшуюся. Но в каком виде она вернулась!
Некогда роскошное платье было разорвано, светлые волосы висели паклей вдоль израненного, измученного лица, а взгляд серых глаз был безжизненным, как осенняя пустошь, где не росло совершенно ничего. От веселой, общительной девушки не осталось ни следа. Что с ней произошло— она не говорила. Но не надо было много думать, чтобы понять, что Ирис побывала в плену врагов, которые, вероятно, хотели узнать какую-то информацию у дочери «предателя». Понятное дело, девушка ничего не знала, но это не спасло ее от мучений, через которые она прошла. А за домом Никоса закрепилась мрачная слава, и все соседи шептались, что его дочь на самом деле сбегала к любовнику, и просто поссорилась с ним, вот он и избил ее.
Уже два месяца Ирис не выходила из дома. Ей не хотелось видеть на себе осуждающие взгляды, вспоминать унижения и боль, через которые она прошла. Она держалась стойко, совсем не плакала, но сил говорить с кем-то или вообще что-то делать у нее не было. Как бы девушка не старалась выкарабкаться из ее личного кошмара, она продолжала неумолимо тонуть в океане отчаяния. Аника винила себя, не в силах рассказать сестре, что она уже почти два месяца тайно видится с Теодором, и что их отношения уже давно пересекли невидимую черту невинной дружбы. Они больше не целовались, ибо Аника не могла заставить себя так предать сестру, но их любовь была слишком сильна, чтобы списывать все на влечение или пустую привязанность. Ирис мало вспоминала о сержанте, но глубоко в душе она знала, что все еще любит его, даже если он больше никогда не посмотрит в ее сторону.
Устав от сплетен соседей и косых взглядов, Никос принял окончательное решение выдать Ирис замуж. Он не хотел винить дочь, но невольно ловил себя на мысли, что, не будь она такой вертихвосткой, ничего этого бы не случилось. В глазах горожан его семейство стало порочным, и все из-за одной девушки, которая забыла о своей чести, связавшись с оккупантом. Принявшись за поиски жениха для Ирис, Никос почти сразу выбрал турецкого националиста, понимая, что это сможет расположить к себе жителей Измира. Мужчину звали Якуп, и ему было тридцать лет, пусть и выглядел он слегка старше. Он был идеальным кандидатом— не слишком красивый, но не уродливый, умный, но не слишком важный. У Якупа бея было свое маленькое хозяйство в Измире, а после окончания войны он планировал переехать в Стамбул или в Анкару, что давало Никосу возможность избавиться от осквернённой дочери.
День свадьбы наступил внезапно, принеся суету на виллу. Аника возмущалась, ругалась с отцом, пыталась убедить его оставить Ирис в покое, но тот был непреклонен, а Элин же была уже слишком слаба, чтобы вообще участвовать в жизни семьи. Ирис не кричала, не возражала и даже не плакала— просто молча позволила Пинар ханым одеть ее в красное платье и намотать ей на голову золотистый платок. Якуп был мусульманином, но им разрешалось брать в жены женщин других религий, так что Ирис не пришлось снимать с шеи православный крест. Да и вообще молодой националист был далек от религии, так что его не особо заботило вероисповедание его новой жены.
Свадьба состоялась дома у Никоса, и в течении нескольких дней он позволил молодоженам жить у него. Когда церемония завершилась, и мулла покинул скандально известный дом, Никос отвел нового зятя себе в кабинет, чтобы проговорить по душам.
—Она может быть вздорной и упрямой, уж учти.—усмехнулся хозяин дома, уже глубоко внутри сожалея о своем решении.
—Ничего, эфенди. Я привык к трудностям в жизни, а мое родство с вами и без того очень выгодное.—хитровато улыбнулся Якуп.—Теперь я зять самого успешного бухгалтера в городе, сами понимаете.
—Будь добрее с Ирис. Она еще совсем юна, особенно для тебя.—с беспокойством предупредил Никос.
—Не переживайте, я знаю, что она меня уже ненавидит.—в зеленых глазах мужчины мелькнула нотка грусти.—Но, думаю, мы с ней поладим, просто нужно время.
***
Едва за молодоженами закрылась дверь их спальни, Ирис с вызывающим выражением лица повернулась к новому мужу. Одним взглядом она объявила ему войну, и она была готова идти до конца, задавить его и заставить развестись. Бороться с отцом было бесполезно, так что девушка выбрала более мудрую стратегию, пусть внутри все и кипело от праведного гнева, когда нелюбимый муж надевал ей на палец золотое кольцо.
—Ну что? Добился своего?—язвительно поинтересовалась Ирис.—Зачем ты вообще на мне женился?
—Потому что ты дочь Никоса эфенди.—равнодушно парировал Якуп, расстегивая жилет и переодеваясь в пижаму.
Ирис замерла, разглядывая его фигуру в ночной сорочке в свете керосиновой лампы. Он был некрасивым, это она поняла точно, но совсем не толстым, как ей сначала показалось, а очень даже крепко сложенным. С любопытством она окинула взглядом его высокий лоб, короткие русые волосы и кривоватый нос с горбинкой, слишком большой для узковатого загорелого лица. Типичный плебей, тут же решила Ирис, и ей еще сильнее захотелось вырваться из тисков этого брака.
—Понятно. Я для тебя не больше, чем выгодная инвестиция, да?— она презрительно фыркнула.—Ты жену себе выбрал или рахат лукум на рынке? Как такая девушка как я вообще может быть тебе женой? Ты что, никогда не смотришь в зеркало?!
Чем больше Ирис распалялась, тем шире становилась улыбка Якупа. Он был слишком добрым и сдержанным, чтобы ответить ей как-то резко или обидно, да и не мог он злиться на эту юную, но такую сильную девушку.
—Знаю, ты на меня злишься.—спокойно признал он.—Но, прошу, давай смиримся с этой ситуацией. А теперь спокойной ночи.
Ирис немного ошарашено посмотрела на мужчину, который невозмутимо скользнул под одеяло и погасил свет. Она ожидала дерзости в ответ или просто раздражения, но он был совершенно непробиваемым. Это выводило Ирис из себя еще больше, но она не нашла подходящих слов и просто фыркнула в знак первого поражения в их маленькой войне.
Глава 7. Прощание с зимой
Минул декабрь, и наступил 1920 год. В январе ситуация на фронте немного улучшилась, и дебаты в британском правительстве привели к поражению сторонников жёсткой антиосманской политики. Британия была готова позволить Османской империи сохранить Стамбул, что стало прекрасной новостью и для жителей оккупационного Измира, который уже величали Новой Грецией.
Вилла на окраине города перестала быть объектом обсуждений, а атмосфера в семье постепенно становилась все дружелюбнее. Якуп почти все время проводил на работе вместе с Никосом, Аника тайком сбегала к Теодору, пока Ирис сидела дома над вышивкой, а Элин все ещё болела.
Одним прохладным январским вечером с ней был Джан, читавший младшей подруге газету. Они сидели на крыше, куда вела маленькая лестница со второго этажа, и девушка, укутанная в колючий плед, блаженно смотрела на звездное небо.
—150 000 человек выступают за то, чтобы Западная Фракия, Восточная Фракия и вся Анатолия остались в составе Османской империи, а Греция убрала свои войска из Измира.— гордо продекламировал он.—Понимаешь, ханым, мы можем скоро выиграть!
—Я тебе сейчас кое-что скажу, только ты не плачь и кричи на меня, хорошо?— тихо попросила Элин, подобрав под себя ноги.—Мне кажется, я уже никогда не увижу окончания войны. Это как снежный ком, понимаешь? Сначала он маленький, а потом все больше и больше, и его уже не остановить…
—Какой ком, Элин?— перепуганно спросил Джан.— Почему ты не увидишь окончания войны?…
—Вот тут ком.—она указала на свою тонкую шею с голубоватыми прожилками вен.—И он все растет и растет. Но я не боюсь, знаешь? Когда я уйду, я хочу, чтобы ты был рядом.
Джан все понял без лишних слов. Он крепко обнял подругу, даже не думая о том, что у него появился шанс признаться в чувствах. Любовь казалась такой жалкой и незначительной по сравнению с мрачной черной тучей, нависшей над двумя товарищами. Парень уткнулся носом в ее тощее плечо, боясь нечаянно сломать чахоточную девушку, но она лишь молча обняла его в ответ слегка дрожащими слабыми ручонками.
***
На утро печальная новость потрясла дом Никоса эфенди. Элин скончалась прошлой ночью, все еще держа в объятиях своего дорогого друга, и на ее бледных губах навечно замерла спокойная, умиротворённая улыбка, словно смерть не забрала ее холодными клешнями, а накрыла прохладным одеялом, избавляя от боли и страданий, и за руку увела в лучший мир. Плакали все, даже Якуп, который почти не знал эту тихую, самоотверженную девушку, но успел привязаться к ней, как к младшей сестре.
Элин похоронили на окраине Измира, и на надгробном камне были выгравированы слова: «Мертва, но не забыта. Покойся с миром, прекрасная Элин ханым». Джан двое суток сидел на ее могиле, поливая слезами первые ростки травы и цветов, и никто не смел его оттуда увести.
***
Вместе с Элин ушла и зима, словно кроткая девушка унесла с собой все беды, включая холода и дожди. Был оккупирован Стамбул, что значительно усложнило военную ситуацию, однако в Измире все было более-менее спокойно, даже местных жителей почти не трогали и не мучали. Все соседи сочувствовали потере Никоса, разом забыв, как они же полгода назад издевались над его дочерью, называя ее продажной и порченной.
А что же Ирис? Она все больше пыталась сопротивляться доброте Якупа, который совершенно не хотел воевать со своей молоденькой женой, но она то и дело находила способ ему насолить, особенно когда готовила ему ужины. Обедал предусмотрительный мужчина на работе, так что только вечером Ирис могла сполна оторваться на муже. Он смиренно терпел соль в кофе и песок в салате, а по ночам спокойно спал на диване, ибо девушка наотрез отказывалась даже ложиться с ним в одну кровать, считая его слишком ниже себя. Но его это даже немного веселило.
Глава 8. Ценность любви
И вновь тёмная туча нависла над белой виллой, еще раз проверяя на прочность юную Ирис. Сначала ей думалось, что уже ничто не заденет ее окаменевшее сердце, пережившее столько бед, но все же нашлась достойная беда.
Якупа арестовали. Греческая армия наконец-то смогла поймать его на месте преступления с поличным— списком националистов из Анкары. Насколько знали члены его семьи, его пытали, но пока что он верно и стойко молчал.
Услышав об аресте нелюбимого мужа, Ирис рыдала так, что на два дня слегка с ужасными мигренями. Аника пыталась успокоить сестру, но ей не помогали даже лекарства. Наконец сжалившись над бывшей подругой, Теодор, который часто навещал Анику у них дома, предложил ей устроить встречу с супругом в темнице.
Холодные, покрытые плесенью стены словно давили своими каменными руками на Ирис, мешая ей нормально дышать. На подгибающихся ногах она в сопровождении двух охранников дошла до камеры Якупа. Оказавшись за железной решёткой, она нерешительно замерла, глядя на избитого мужчину, сидевшего на узкой деревянной лавке. Якуп поднял голову, и измождённое лицо, покрытое синяками и ссадинами, прояснилось легкой улыбкой. Он всегда улыбался так, что всем вокруг становилось радостно и уютно, будто бы одна только его улыбка излучала свет и тепло, как маленькое солнце. Ее маленькое солнце.
Ирис робко улыбнулась в ответ, теребя подол простого коричневого платья. Она осторожно подошла к мужу, стараясь не наступать на разбитое стекло и грязь на полу, и присела на кончик скамьи.
—Как ты?— тихо спросила она, на автомате касаясь пальцами его разбитой брови.
—Живу помаленьку. — Якуп смешно сморщился, дергая головой, когда она попыталась вытереть кровь с его лба.—Не стоит. Шрамы украшают мужчину, правда ведь?
—Наверное…—девушка нервно хохотнула.—Знаешь, если ты вернёшься, я приготовлю тебе лучший ужин в мире, просто чтобы ты еще раз улыбнулся. Не переставай улыбаться, пожалуйста.
Ее губы дрогнули, и в серых глазах блеснули слезы. Не переставай улыбаться… Так она пыталась сказать «не умирай, не оставляй меня без своей доброты». Холодной, чёрствой девушке было жизненно необходимо иметь рядом с собой кого-то жизнерадостного, доброго, заботливого, кто приносил мир и тишину в ее беспокойную душу. Теодор никогда не был таким. Она любила его, безнадёжно и долго любила, но с ним она никогда не была любима.
—С тобой я всегда буду улыбаться.—светлая грусть тенью прошлась по смуглому лицу Якупа, и он осторожно положил ладонь на щеку жены.—И ужин… Даже без песка в листьях салата?
—Представь себе, я умею хорошо готовить.—сквозь слезы засмеялась Ирис.—Только вот никакая готовка не убережёт рядом человека, если ему приглянется кто-то другой.
—Как мне может понравиться кто-то другой, когда я женат на самой красивой девушке Турции?— шутливо возразил мужчина, все еще гладя ее по щеке.
—Жаль только, что кроме моей красоты во мне никто больше ничего не видит.—горько покачала головой она и кривовато усмехнулась.—А я, вообще-то, готовлю лучший пирог с картошкой во всем Измире.
—Обязательно приготовь мне его, прекрасная госпожа.—заулыбался Якуп. —Знаешь, есть кое-что, что я люблю еще больше вкусной выпечки.
—Да?— Ирис слабо улыбнулась.—И что же?
Они молча смотрели друг на друга во тьме тюремной камеры, потерявшись в бесконечном потоке мыслей. Все слова, что вертелись на языке Якупа, были бессмысленны— они бы не выразили всего того, что он чувствовал к своей юной жене.
—Я люблю тебя.—просто сказал он, и губы его дрогнули, не выдерживая веса улыбки.
Ирис хрипло и коротко засмеялась, быстро кивая головой и глотая слезы. Это было так просто и естественно, так очевидно, что ей стало смешно— как это она раньше этого не понимала?
—И я, Якуп. И я тебя люблю.—тихо призналась она и крепко обняла его, впервые за все время, что они провели вместе, блуждая в лабиринте чувств, выход из которого был так близко— в объятиях друг друга.
Эпилог.
Громкий марш играл на всех улицах Измира, и сотни солдат, на конях и пешком, в офицерских формах и простых серых куртках, шагали по освобожденному городу, сопровождаемые аплодисментами мирных жителей. Аника, Теодор и Ирис стояли перед домом Никоса, радостно и гордо хлопая в ладоши. Рядом со старшей девушкой стоял ее маленький сын, мальчонка не взрослее двух лет, цепляясь за ее юбку и широко распахнутыми глазами глядя на шумный победный парад. Победа… Какое простое, но какое сладкое слово!
Якуп в своей генеральской форме прошел мимо родных, и Ирис смущённо заулыбалась, находя своего мужа невероятно красивым в этом облике строгого военного, но с той же светлой улыбкой на постаревшем лице. Аника то и дело поправляла обручальное кольцо, слишком большое для ее худого пальчика, а Теодор с восторгом подмечал, что в роли его жены она смотрится просто потрясающе. Жаркое солнце стояло на небе, освещая наконец-то свободный город, словно указывая дорогу семье Никоса, которая вот уже целый год после смерти самого Никоса значилась везде семьёй Якупа.
Конец.
