Бабушку Дашу, маму моего папы, я совсем не стеснялся. Пока не приехали мои двоюродные сестры, я чувствовал себя в её деревенском доме полным хозяином: ходил в одних трусах, а из душа вечером выскакивал в свою комнату и совсем голяком. Бабушка была подслеповата, да и вообще не обращала на мои выходки никакого внимания. А потом приехали они — две дочки папиного брата: бойкая тринадцатилетняя Светка и любопытная девятилетняя Маринка.
Моей вольной жизни пришёл конец. Пришлось носить шорты и майку, а дверь в комнату, где ночевала бабушка и мои двоюродные сёстры теперь была всегда прикрыта. Но я находил способы: любил тайком подглядывать в щёлку, как они переодеваются. Видел только краешки плеч, спины, быстрые движения — этого хватало, чтобы сердце билось чаще. Пару раз бабушка застукивала меня на месте «преступления». Она не ругалась, только качала головой, грозила мне пальцем и улыбалась своей беззубой улыбкой, словно говорила: «Ай-яй-яй, мальчик, нехорошо». А реакция сестёр и их собственное любопытство ко мне, как я думал, ограничивалось хихиканьем и шушуканьем, когда я проходил мимо.
Спасением от жары в это очень солнечное лето была речка. В деревне все ездили на велосипедах — и мы, и даже бабушка Даша, хоть и медленно, на своём стареньком «Урале». Добирались мы до нашего омута по пыльной просёлочной дороге. В тот первый раз я, как назло, забыл плавки. «Не намочи шорты, Серёжа, — просто сказала бабушка Даша, глядя куда-то мимо меня. — И трусы тоже. Сырым назад не поедешь». Я оторопело замер, наверное на целую минуту, а потом стал просить у бабушки разрешения остаться, хотя бы в трусах. Прикройся полотенцем, когда выйдешь из воды, — разрешила бабушка. А в трусах — нельзя.
Девочки, уже в линялых купальниках, замерли, глядя на меня. Я стоял, пылая от стыда, под их пристальными взглядами, пока бабушка диктовала свои простые, деревенские условия. Для неё в этом не было ничего особенного — она же меня малышом голышом помнила. Для меня это была пытка. Особенно когда позже она увела внучек за кусты переодеваться, бросив мне строго: «Не глазеть, не балуй!»
Через пару дней мы поехали на речку снова. Я был в безопасности — под шортами на мне были плавки. А зайдя в воду я заметил, что сестры о чем-то оживлённо шептались, поглядывая на меня.
«Ба, — крикнула Светка, обращаясь к бабушке, дремлющей на берегу. — А можно мы Серёжиного петушка посмотрим? Говорят, он у мальчишек по утрам просыпается и стоит как спелый огурчик!»
Я обомлел и даже вскрикнул от удивления.
Бабушка Даша приоткрыла один глаз. На её морщинистом лице не было ни удивления, ни осуждения. «Чё там смотреть-то… — буркнула она сонно. — Ну, смотрите уж, коли невтерпёж. Только недолго. Серёжа, не ори, свои же».
Её ворчливое, равнодушное разрешение было всё, что им было нужно. Ещё миг — и они, словно два проворных окуня, набросились на меня в воде. Светка крепко ухватила за пояс плавок, а Маринка, хихикая, потянула вниз. Я барахтался, но мокрая ткань легко соскользнула. И меня, уже абсолютно голого, под восторженные визги сестрёнок выволокли на песчаную отмель.
Я стоял, пытаясь прикрыться руками, под прицелом двух пар горящих любопытством глаз. Стыд был огненным. нестерпимым и он парализовал меня. А Светка, не церемонясь отвела мои руки в стороны.
«Вот он… — прошептала Маринка. — А он нестоячий, как сосисочка». «Он же не спит, дура, — с важностью сказала Светка. — Смотри, вот и кожица тут складками — значит спит ещё ».
И она, недолго думая, тронула пальцем. Маринка, затаив дыхание, сделала то же. И под этими прикосновениями, от дикой смеси стыда и возбуждения, со мной начало происходить оно. Мой «петушок», будто отвечая на их научный интерес, начал медленно пробуждаться, наливаясь и поднимаясь, вытягиваясь прямо у них на глазах — уже не как вялая сосисочка, а именно как спелый, тугой огурчик.
«Ой-ёй! — ахнула Маринка, отшатнувшись, но не отводя взгляда. — Он живой! Ба, смотри, он встаёт, точно огурчик!»
Светка наблюдала с торжествующим видом первооткрывателя. «Вот видишь, — сказала она сестре. — Как с грядки».
Бабушка Даша с берега наблюдала за этой сценой. Я мельком увидел её лицо. На нём не было ни гнева, ни смущения. Лишь лёгкая, усталая гримаса, будто она видела что-то глупое, но неизбежное, вроде возни котят. «Ну, насмотрелись? — крикнула она хриплым голосом. — Всё, закругляйтесь. Идите, переодевайтесь живо. Домой пора».
Обратно ехали молча. Я первый на своём велосипеде, бабушка на своём. Девчонки хихикали у нас за спиной.
Во мне всё горело от пережитого унижения, но был и странный, пустой покой. Любопытство сестёр было удовлетворено полностью и окончательно — они увидели всё, что хотели, и даже больше. На этом наш короткий, неловкий и без слов понятный всем урок закончился. В бабушкином доме всё вернулось на свои места, только теперь они иногда смотрели на меня с новым, знающим выражением, а я перестал подглядывать в замочную скважину. Всё уже было увидено.
